На исповеди у сексолога

На исповеди у сексолога

Медицинские проблемы гомосексуальности и гомофобии

Комментарии к главе IV рукописи "СЕКСОЛОГИЯ В ПИСЬМАХ (Опыт онлайн-психотерапии в сексологии)"

Можно было бы только порадоваться за А. К., если бы не его письмо. Оно выдаёт новый страх. Его автор пытается доказать, что гомосексуальность вовсе не исключает тех душевных качеств, которые ценятся во всём мире – альтруизма, избирательности, способности к творчеству и т. д. Врачу такое утверждение представляется бесспорным, но верит ли в него сам юноша? Факты из жизни его новых друзей могли бы показать, что они, действительно, способны любить, социально активны, обходят стороной “плешку”, словом, что они достойны всяческого уважения. И тут-то последовал странный провал. Вместо фактов юноша прибегает к стёртым словесным штампам – его новые друзья “тонко чувствующие люди”. Совсем неубедительно звучит фраза: “их жизнь наполнена поэзией”. Предпочтительнее было бы узнать какие-то конкретные сведения на этот счёт, например: “Мой старший друг – знаток поэтов серебряного века, он может часами читать по памяти Мандельштама и Цветаеву”; или: “Друг приобщил меня к поэзии Рильке (или Шекспира, Рембо, Эдгара По и т. д.)”. Речь идёт не о моих сомнениях в самом факте, что среди геев немало талантливых, светлых и порядочных людей. Суть в другом: если юноша утратил свою способность к конкретному и убедительному повествованию именно тогда, когда она понадобилась ему всерьёз, то это неспроста. В том-то и дело, что настоящая попытка опереться на факты показала бы, что их нет, и А. К. лишь выдаёт желаемое за действительность.

Юноша обнаруживает новый страх, на этот раз перед сделанным им гомосексуальным выбором. Его мучает неуверенность в том, что девиантные друзья компенсируют всё то, что дала бы ему “нормальная” сексуальность, от которой он отказался. Ведь гомосексуальные наклонности тяготили юношу не только из-за боязни разоблачения. Столь долгое сопротивление девиации – свидетельство того, насколько А. К. дорожил гетеросексуальным потенциалом своего полового влечения и цеплялся за него. Для этого есть причины, понятные всем: семья, дети, социальный престиж – всё это преимущества гетеросексуального большинства. Но кроме таких общих обстоятельств, есть и нечто характерное именно для А. К.

Ведь сновидения юноши, заканчивающиеся поллюциями, поначалу были гетеросексуальными. Как сообщает автор письма, лишь позже меня поразила красота, сила и выразительность мужского тела”. Не случайно его первая половая связь была именно гетеросексуальной. Она разочаровала юношу, который намеревался придать ей инструментальный характер, сделать из неё “лечебное средство” в попытке избавиться от гомосексуальности. Если в следующей связи с женщиной он сможет руководствоваться чувствами, а не расчётом, то найдёт в ней столь же полный сплав романтического и сексуального, как и в однополой близости. Для влечения к женщинам у него есть точно такие же биологические предпосылки, как и для влечения к мужчинам, но они блокированы невротическим механизмом. А. К. – бисексуал. Он сам пока не знает этого, но чувствует, что женщины ему вовсе не безразличны. Юношу тревожит не только то, что он связал свою судьбу с сексуальным меньшинством, но и то, что сделанный им выбор не вполне совпадает с его природными особенностями.

Повторим, если бы не гомосексуальная тревога, письмо не было бы написано. Всё это означает, что, как и прежде, когда страх впервые пришёл в его сны, когда он трансформировался в страх разоблачения, когда обнаружилась болезненная “раздвоенность” в любовной связи с женщиной и разочарование в ней, юноша остро нуждается в помощи врача.

Утраченные, было, убедительность и красноречие в полной мере вернулись к нему в конце его исповеди, когда он выступил в защиту своего права на счастье. В этом он абсолютно прав. Спорить с ним было бы несправедливо и нелепо. Между тем, в этой части письма всплывает новое противоречие. Из рассказа юноши о его собственном невротическом развитии очевидно, что сам он с гомофобными гонениями напрямую не сталкивался. Иначе А. К. поведал бы именно о них, а не об обидах, связанных с телевидением. Письмо свидетельствует о том, что он сам страдает интернализованной гомофобией. Ведь утверждая на словах, что он примирился со своей гомосексуальностью, юноша, на самом деле, испытывает страх перед ней.

Почему автор письма не обратился за помощью к сексологу лично? Таков уж его характер – крайнее самолюбие в сочетании с робостью, готовность скорее пойти на авантюру, чем на откровенный разговор с врачом с глазу на глаз. А вдруг в ответ на свои откровения он увидит ту самую “ироническую улыбку”, о которой пишет в письме?! В помощи же врача он очень нуждался; лечение помогло бы ему осознать его бисексуальность (скрытую от него в момент написания письма), сняло бы невротические страхи и блокаду, мешающую реализовать столь желанный для него гетеросексуальный потенциал его полового влечения.

 

 

Вряд ли связь молодого человека с его усатым “подарком судьбы” продолжается до сих пор: письмо не было бы написано, если бы его автор не сомневался в своем первом любовнике. Прошли годы с той поры, как пришло это послание. Многое должно было произойти за такой срок. Самым вероятным представляется следующая последовательность событий: разочарование в “подарке судьбы” и разрыв с ним; вступление в гетеросексуальную связь (полученный гомосексуальный опыт, как ни парадоксально, мог этому способствовать); сочетание постоянной гетеросексуальной связи (не исключена и вероятность женитьбы) с относительно редкими гомосексуальными контактами. Возможны и другие варианты: постоянная гомосексуальная связь с редкими гетеросексуальными контактами или половая жизнь с женой и с постоянным любовником, дополненная гомосексуальными контактами со случайными партнёрами.

Возможность судить о вариантах жизненного и сексуального сценария А. К. врачу помогает его опыт, наблюдение над бисексуалами и их семьями. Масса информации поступает от гомо- и бисексуалов, избегающих посетить врача «вживую», но посвящающих его во все детали личных переживаний и сексуального поведения по электронной почте.

Повторим: одни и те же психологические феномены в практике врача и судебного медика приобретают различное, порой зловещее значение. Так обстоит дело с деперсонификацией (обезличиванием) полового партнёра или партнёрши. В обычном варианте этот феномен типичен для взаимоотношений в подростковых группах, практикующих групповой секс с «общими девочками». Асоциальные подростки, как правило, находят их недостойными ни уважения, ни сочувствия, словом, отнюдь не заслуживающими права считаться личностью. Их именуют «шлюхами», «тёлками», «подстилками», «сосками», «биксами» и массой других обидных прозвищ. Такое отношение к объектам сексуальной активности асоциальной группы объясняется неосознанным желанием подростков снять с себя бремя ответственности. Если кто-то из партнёрш забеременеет, если возникнет скандал, связанный с принуждением их к групповому сексу, вину можно будет свалить на них самих. Сексолог нередко сталкивается с последствиями такого механизма психологической защиты и соответствующего поведения. Как правило, речь идёт о сексуальных расстройствах у бывших членов асоциальных групп, чаще всего, конформных акцентуантов. История Олега, страдавшего сексуальным расстройством, возникшим из-за неспособности отказаться от привычного использования приёма деперсонификации своих половых партнёрш, приведена в переписке с Анонимом (IИ1а,б).

В судебно-медицинской практике суть деперсонификации остаётся прежней. Об этом можно судить по монографии, дающей верное, хотя, пожалуй, чересчур сложное определение этого явления. «Деперсонификация - феномен, отражающий нарушения в системе субъект-субъектных отношений и определяющий лишение субъективности объекта, чья роль сводится к значению предмета, стимула для воспроизведения особого, для каждого случая своего, аффективного состояния либо воображения, реализации внутренних побуждений, связанных с приверженностью к определенным ситуациям». Можно бы выразить свою мысль и попроще, как это сделала, например, французская писательница Симона де Бовуар, чьи высказывания авторы монографии перемежают с собственными замечаниями:

«Человек у маркиза де Сада сводится к простому присутствию, становясь чистым фактом, лишённым всякой ценности, волнующим субъекта действий не более чем неодушевлённый предмет". Парафильное влечение представляет собой случаи, пренебрегающие личностью партнёра как таковой и сводящие роль объекта действий к чисто предметным свойствам: "Мой ближний для меня ничто; он не имеет ко мне никакого отношения". Если он и представляет некую ценность, то лишь как обладатель чего-то, что имеет чисто эротическое значение: "...предоставьте мне часть своего тела, которая способна меня на миг удовлетворить, и наслаждайтесь, если вам угодно, моею, которая может быть вам приятна".

Ткаченко заключает: «Психологический механизм деперсонификации представляется не вполне ясным, хотя понятно, что его поиск может осуществляться в изначальной неспособности или незрелости эмпатии (способности чувствовать эмоциональный настрой другого человека.- М. Б.), или утере этой способности в состояниях искажённого сознания. Зато её эффекты достаточно очевидны и заключаются не только в облегчении манипулятивной активности, но и в возможности в её ходе использовать объекты для экспериментирования с ними как с носителями определённых качеств». Иными словами, деперсонификация в рамках парафилии перестаёт быть простым механизмом психологической защиты, как у невротиков, превращаясь в психопатологический дефект индивида, «неспособного к эмпатии». Таким образом, возникают предпосылки для садистских манипуляций над деперсонифицированной жертвой и для её убийства. Тем более что у серийных убийц, как показывает практика судебных медиков, сознание обычно искажено. Ткаченко находит у преступников-извращенцев все виды нарушения сознания, известные психиатрии. Цитирую:

«Нарушения восприятия.

Дереализация, которая проявлялась в изменении чувства реальности, ощущении чуждости окружающего, а также необычайности и странности внешнего мира.

Появлялось субъективное впечатление неуловимого своеобразного изменения в окружающем: "всё изменилось, стало неясным, размытым, как в тумане". В то же время испытуемые сознавали, что в действительности никаких изменений в окружающем не произошло. Так, один из испытуемых рассказывал, что в голове появился непонятный шум, гул, "восприятие реальности как будто провалилось". Некоторые говорили о наступлении "тьмы". По мере нарастания тяжести состояния критическое отношение к изменениям восприятия нарушалось, появлялось ощущение истинного изменения окружающего.

Аллестезии - расстройства узнавания. Для описываемых феноменов было характерно искажение узнавания, когда реальные объекты частично (форма тела, детали одежды) принимались за "объекты" из фантазирования или "вещих снов". Так, один из испытуемых утверждал, что он нападал только на тех женщин, которых уже встречал ранее "в сновидениях" и которых он "узнавал" по фигуре, размерам тела, плащу.

Количественное изменение в виде усиления, уменьшения или полного исчезновения восприятия стимулов разных модальностей: зрения, слуха, вкуса, обоняния, тактильной чувствительности. Испытуемые отмечали, что "свет лампы становился чрезвычайно ярким или, наоборот, тусклым", "стук каблучков становился чрезвычайно громким", "речь жертвы - невнятной, непонятной, тихой". По мере нарастания тяжести расстройств отмечалось снижение или утрата зрения - появление "неясных пятен, бликов" при исчезновении бокового зрения; слуха - отдалённое звучание отдельных непонятных криков, шумов при утрате дифференциации звуков; обоняния и вкуса - изменение характера переживания ощущения неприятных, отвратительных запахов, вне данного состояния сохранявших негативно-эмоциональное значение (так, в одном из наблюдений испытуемый заставлял потерпевших испражняться, размазывал собственными руками каловые массы по телу жертв, в другом - ел испражнения, пил кровь, вопреки обычно свойственной ему брезгливости); нарушение болевой чувствительности, вплоть до полной анестезии.

Избирательная концентрация на определённых стимулах выражалась в напряжённом сосредоточении на виде агонии, конвульсиях, издаваемых жертвой хрипах, клокотании в горле крови. Ответная реакция появлялась только на сильные раздражители (крик, собственная боль). Испытуемые на длительное время (1-2 часа) оставались рядом с трупом, меняли положение тела, разглядывали его, производили с ним различные манипуляции. Некоторые из них отмечали, что при прикосновении к жертвам (тело, колготки и т. д.) впечатление нереальности, как правило, исчезает. Часто в это время испытуемые также затруднялись в определении - жива жертва или мертва, и в ряде случаев только прикосновение к трупу давало понимание факта смерти.

Нарушения ориентировки.

А. В пространстве, имевшие различную степень дезориентировки - от полной до частичной. Способность ориентироваться в пространстве была связана с глубиной расстройства сознания, иногда распространялась на всю обстановку, иногда колебалась в процессе реализации парафильного акта. Так, один из испытуемых, совершив серию агрессивных действий с потерпевшей, внезапно спросил у неё: "Где я? Кто ты, что здесь делаешь?" При этом внешний вид у него был растерянный, недоумённый, непонимающий. Другой испытуемый, опять же после серии агрессивных актов, вышел из квартиры полностью обнажённым, растерянным, оглушённым, не мог ответить ни на один вопрос относительно его местонахождения.

Б. Во времени:

а) изменение скорости течения времени, когда возникало субъективное ощущение ускорения, замедления или "остановки" времени. Так, некоторые испытуемые не могли точно сказать - какое время они пребывали в описываемом состоянии, называли промежутки времени либо слишком краткие, либо, наоборот, чрезмерно длительные, не совпадавшие с объективными данными, показаниями свидетелей.

При более глубоких помрачениях сознания дезориентировка во времени носила иной характер, в воспоминаниях сохранялось ощущение "внезапности", "выключения", мгновенности случившегося. Так, многие испытуемые, сообщая о своих ощущениях времени, употребляли довольно однотипные фразы: "я выключился", "провалился", "сколько прошло времени - не знаю", ждали показаний потерпевших;

б) изменение соотнесённости переживаний с временными периодами.

Распадались временные связи, нарушалась непрерывность психического потока и единство переживаний, смена впечатлений приобретала скачкообразный характер. Прошлое, настоящее и будущее переставали плавно переходить одно в другое.

В. В собственной личности - от состояния отчуждения (телесного, психического) до полной утраты представлений о себе.

Прежнее "Я" лишалось своих чувств, свободных действий, произвольных воспоминаний. Действия приобретали насильственный характер, отмечались отстранённость, сосредоточенность на процессе активности. Некоторые испытуемые отмечали чувство вторжения посторонней силы, которая противодействовала свободным актам. По мере нарастания глубины расстроенного сознания они начинали как бы "видеть" себя и жертву со стороны, "как в кино", "наблюдать" собственные непривычно чёткие, целенаправленные действия, изменённый внешний вид, застывший взгляд, маскообразное лицо. В других случаях "зрительно" воспроизводились только действия с жертвой. Состояние отчужденности сохранялось у них и в дальнейшем, что было видно из их поведения, описания собственных ощущений ("объективная", от третьего лица, манера изложения; восприятие случившегося как абсолютно чуждого его личности; чувство, что это был "тяжёлый сон", "фильм ужасов").


Сайт 18+. Подробнее...